economicus.ru
 Economicus.Ru » Галерея экономистов » Иван Петрович Пнин

Иван Петрович Пнин
(1773-1805)
Ivan P. Pnin
 
Исупов К., Савкин И. Русская философия собственности (XVII-XX вв.). - СПб.: СП "Ганза", 1993. - 512 с.
И. П. Пнин
Опыт о просвещении
относительно к России
...Как настоящее положение Франции есть нослсдст-'.;1с ее революционной конституции, которая, возжегши .ламень раздоров в самом сердце Франции, бросала пагубные искры свои даже в пределах других держав, то посему небесполезно будет рассмотреть, каким образом сословие мужей, известных своею ученостию и просвещением, могло столь несообразное положить основание законам, на которых должны покоиться общая безопасность и счастие.
Сия их конституция заключает в себе более метафизических рассуждении, нежели простых, вразумительных истин. И потому неудивительно, что народ не мог разуметь оной, поелику она превышала его понятия. Сумнительно, чтобы и сами законодатели хороню разумели оную, когда основанием сей конституции приняли, во-первых, права человека, потом вольность, потом равенство и, наконец, собственность, как бы из сих прав уже истекающую. Какое разительное противоречие! Какая нелепость даже и самом основании законов! Сии законодатели метафизики, желая из естественною источника почерпнуть законы, почерпнули оные из своего соображения.
Права человека согласуются ли сколько-нибудь с правами гражданина, и какие права может иметь естественный человек, который только умственно разумеем быть может. Дикий, или естественный, человек, живя сам собою, без всякого отношения к другим, руководствуется одними только ecmecтвенными побуждениями или нуждами, им самим удовлетворяемыми. Доколе пребывает ''и в сем состоянии, дотоле ничем не отличается от протчих животных. Следовательно, естественный человек, имея одни только нужды, не может никаких иметь прав, ибо самое слово сие означает уже следствие некоторых отношений, некоторых условий, некоторых пожертвования, в замену коих получается сей общий залог частного благосостояния. Человек, из недр природы в недра общества прешедший, с сей только минуты начал познавать права, дотоле ему неизвестные и которые столько различествуют от первоначальных нужд его, сколько он сам различествует от гражданина. Всякий человек может сделаться гражданином, но гражданин не может уже сделаться человеком. Переход первого из дикого состояния в общество согласен с целию природы, переход же другого из общежития к дикости был бы противен оной. Естественный человек во всякую минуту жизни своей должен стремиться к своему сохранению, и чувство сие ни на минуту его не покидает. Напротив того, истинный гражданин на всякое мгновение готов пожертвовать собою и не столько печется о своем сохранении, сколько о сохранении своего отечества.
Из чего ясно видеть можно, сколь мнимые права человека противоположны правам гражданина. Сколь система, стремящаяся к распространению таковых прав, ведет к погибели, поселяет дух раздоров, возжигает всеобщий пожар и, потрясая самое основание царств, столько веков созидающихся, наконец оные испровергает.
От семени сего первого их закона должно было непременно произрасти древу вольности, коего очаровательные по наружности своей плоды, заключая в себе сокровенный яд, который, силою своею победя силу рассудка, воспламеня воображение, производит то бешенство и неистовство, в каковых только Франция могла дать примеры, долженствующие в летописях мира изображены быть кровавыми чертами.
Такой ли свет должны были законодатели сии пролить на те законы, от которых зависело не только блаженство настоящего, но и будущих поколений! Думая превзойти самую природу, казавшуюся для них уже слишком простою, они вопреки рассудку хотели в том настоять, что сим мечтательным путем своим достигнут народного счастия, ими предполагаемого. Но нет, сей избранный ими путь есть страшная бездна, которая не престанет поглощать народы и который никогда не доведет до дверей храма, где царствует истина, отвергающая таковые законы.
...Мысль их о вольности не есть ли совершенно метафизическая мысль? Принявши худо понимаемую ими природу человека за основание коренных своих постановлений, они, однако ж, не перестают в прочих отношениях своих давать себе названия граждан, налагающие на них, без сомнения, гораздо большие обязанности, нежели мнимые их права человека, подающие только повод к мятежам и междоусобиям.
Если бы они с большим вниманием исследовали человеческую природу, то увидели бы, что вольность, сей обоготворяемый ими кумир, есть не иное что, как призрак воспаленного их воображения, и которая никогда не была уделом человека, в каком бы состоянии он ни находился. Если преследуем человека во глубину дремучих лесов и из сего ужасного жилища выведем его на сцену общественной жизни, то найдем, что он в обоих сих случаях не может иметь той вольности, которую они предполагали, поелику в первом совершенно зависит он от естественных своих нужд, а во втором - от общественных законов.
Если человек, в диком состоянии пребывающий, мучимый голодом, покушается на отнятие пищи у другого, то, конечно, делает сие поневоле по чувству, движущему его к своему сохранению, по побуждению своих нужд, и сила в сем случае есть не иное что, как орудие, данное природою для удовлетворения оных. Когда бы человек вовсе не имел нужд, то не имел бы надобности и в силе, которая дотоле пребывает в бездействии, доколе чувства молчат, в противном случае вместе с оными пробуждается. И потому состояние дикости не есть, как многие философы определяют, право сильного, но нужда сильного, ибо право, как я выше сего уже показал, не может быть совместно с состоянием дикого человека и которое ничем не отличалось бы от прав медведя, волка и прочих животных, силою естественных побуждений управляемых.
Равным образом человек, вступая в общество, приемля название гражданина, перерождается, так сказать, и получает новое бытие. Увидя себя в круге подобных ему людей, имеющих одинаковые с ним желания, чувства, потребности и страсти, при каждом шаге начал познавать их на себе влияние, свои к оным отношения, чувствовать, что счастие его от оных нераздельно; и сия-то нужда, которую начал находить он в них, показав ему, что и прочие равную в нем для благосостояния своего имеют нужду, открыла ему все пространство его должностей. Сии должности произвели законы, законы наложили на него узы зависимости, и человек в круге общежития, между людей сделался еще менее волен, нежели как он был в первобытном своем состоянии.
Но сего не довольно. Сии законодатели, дабы явить конституцию свою во всем ее совершенстве, включили еще в основание оной равенство, стоящее им столько крови и уничтожающее всякое право собственности. Вот поистине достойный плод насажденного ими древа вольности! Дух безначалия, перемешавший все гражданственные состояния, вооруживший развращенное тунеядство противу добродетели, леность противу трудолюбия, своевольство противу порядка, поправший священные права собственности и, наконец, заглушивший чувствования сердца, восстал против самого Бога, опровергнув святые алтари и храмы, воздвигнутые на прославление Его величия и в которых несчастный находил единственную свою отраду.
Откуда призвали они сие равенство, сие исчадие раздоров? Я не нахожу оного ни в истории протекших веков, ни в недрах природы. Какой счастливейший народ, по их мнению, управлялся безначалием? Когда природа во младенчестве человеческих обществ являла примеры сего равенства, которое упоевало их души? Нет, если бы они хотели последовать природе, то, конечно, узнали бы, что не сие гибельное их равенство, но что неравенство сил человеческих соединило и сохраняет людей. По сей-то причине самые бессильные соединились между собою для защищения своего от нападения сильных и соглашением частных сил своих составили общую силу, или, что все равно, закон, долженствовавший сохранять общее в оных равновесие и предупреждать всякое в оных злоупотребление. Следовательно, от неравенства сил человеческих произошли общества, от обществ произошли законы, от законов стали зависеть гражданственное благосостояние и твердость.
Сих исследований, кажется, довольно, чтоб увидеть, сколь система такого рода пагубна, противоестественна, отдалена от истинного просвещения, от прямой цели, долженствующей заключать в себе величайшее блаженство величайшего числа людей. Сии исследования почитал я тем более необходимыми, поелику они касаются до весьма важных предметов как в рассуждении законодателей, так и народов. Первые могут усмотреть из оных, сколь глубокой требуют рассмотрительности все вводимые вновь постановления, сколь нужно сообразоваться с духом народа и щадить его предрассудки. Народы же с своей стороны познают, сколь бедственны такого рода правления, что, сколь ни великолепны права, из которых составлена была революционная конституция Франции, со всем тем, как опыт подтвердил, никто в существе самом не пользовался оными, что призрак цельности и равенства, за которым гонялись французы, вовлекши их в бездну несчастий, исчез и, наконец, уверятся, что все состояния, начиная от земледельца до монарха, необходимо нужны, поелику каждое из оных есть не иное что, как звено, государственную цепь составляющее. Сей общественный узел рассекать опасно; напротив того, всеми мерами стараться надобно сохранять оный. И потому от мудрости законодателя зависеть уже будет каждому из сих состояний внушить нужду взаимной зависимости, положить каждому из оных пределы, из которых выходить было бы ужасно, определить каждому состоянию его права, предписать его обязанности и уметь употребить средства для предупреждения злоупотреблений, на которые неблагонамеренно и эгоизм покушаться могут. Из чего следует, что когда общество для сохранения своего в неравенстве состояний имеет нужду, то требуется ли, чтобы каждое из оных имело одинаковую степень просвещения, или нет? Вот что предлежит к разрешению.
Россия, по свойству своего правления будучи монархическою державою, по сей самой причине имеет тем большую надобность в неравенстве состояний, поелику оное служит твердейшею для нее подпорою. Итак, если неравенство состояний столь великую заключает в себе важность для государства, то из сего следует, что каждое гражданственное сословие должно непременно составлено быть из мужей истинно достойных, опытных и благонамеренных, известных обществу сколько по доброхотству своему, столько по способностям и усердию. В противном случае круг гражданственных должностей, лишен будучи надлежащих сил для приведения оного в движение, при каждом разе будет останавливаться, будет получать сильные потрясения, и наконец участь целого общества должна будет зависеть уже от случая. Вот почему раздача государственных должностей производиться должна со всевозможною осторожностию. Опыт слишком часто научает нас, что всякое в сем случае лицеприятие хотя и доставляет некоторые частные выгоды, но зато наносит величайший вред целому обществу. Чрез сие-то самое рождается неуважение к гражданственным сословиям, долженствующим быть почитаемыми, и хотя неуважение сие явно не обнаруживается, но таится во дубине сердец, со всем тем не перестает оно приводить за собою презрение, а сие нередко и самую ненависть. тот пожар, кроющийся под пеплом! Вот отчего неравенство состояний становится несносным, тягостным бременем, возмущает умы и нередко разрывает общественный узел.
Сколь ни многоразличны государственные постановления, со всем тем все оные стремятся к сему только единственному предмету, то есть к сохранению собственности и личной безопасности гражданина. Нет человека (сколь бы он, впрочем, жесток и несправедлив ни был), который бы не признался и в сердце своем не был уверен, что собственность есть основание правосудия, источник всех гражданских законов, душа общежития и что она сохраняется по мере личной безопасности гражданина. К чему служат старание, труды к приобретению имения там, где и жизнь и смерть каждого определяются по жребию; там, где одной неистовой воли какого-нибудь паши довольно, чтоб испровергнуть счастие и лишить имущества многих честных граждан? Там все, покрыто будучи неизвестностию, не только истребляет лучшие способности, погашает благотворный дух трудолюбия и промышленности, но даже, унижая самое достоинство человека, держит людей как бы во мраке темниц, где слышны одни только жалостные стопы несчастных и раздаются звуки тяжелых цепей их. Владычество насильства и невежества не терпит никаких прав: там всякий или тиран, или жертва. Турция служит очевидным сему доказательством. Насильство и невежество, составляя характер ее правления, не имея ничего для себя священного, губят взаимно граждан, не разбирая жертв, отчего нередко участь султана и участь последнего нищего равно бывает подвержена как бешенству первого, так и своенравию другого. В таком несчастном состоянии обыкновенно пресмыкаются народы и правители, когда темная ночь невежества лежит на очах рассудка, и луч просвещения не разрывает оных. Когда гений не смеет рапростерть крыльев своих, чтобы быстрым, свойственным ему полетом вознестись до селения истины. Когда вместо единодушия, вместо общей доверенности, долженствующей скреплять связь гражданской жизни, несогласие, недоверчивость и страх разделяют людей между собою. Просвещенный патриот пожалеет о участи таковых народов и в сердце своем скажет: поистине, благополучны те только страны, где власть правительства, основывая на благоразумных, человеколюбивых и с целию гражданских обществ согласных правилах, главнейшим для себя поставляет законом, что, чем более гражданин уверен в своей безопасности и собственности, тем становится он рачительнее, деятельнее, счастливее, следовательно, полезнее и преданнее своему государству. Тогда-то любовь к отечеству есть тот алмазный щит, против коего ни устремленные громы врагов, ни коварные замыслы злодеев, ни бури мятежей устоять не могут. Тогда, возжегши души граждан, движет их к тем великим и чудным делам, которым, читая историю, дивимся мы и восхищаемся. Нет страсти, которая бы более ее возвышала душевные способности, была обильнее в добродетелях, в пожертвованиях, в великих примерах. Чрез нее государство соделывается страшным извне и благоденствует внутри. Искусства, художества, науки получают свои храмы, законы находят в ней вернейшую свою стражу, престолы монархов - твердейшую свою подпору. Итак, если любовь к отечеству, сия столь спасительная для общества страсть, питается и укрепляется мудростию законов, охраняющих собственность и личную безопасность гражданина, то всякое просвещенное правительство сколько возможно стараться должно возбуждать оную в сердцах граждан и иметь в виду не благоденствие только некоторого числа, но всех людей без изъятия, ибо благополучие государства познается не по блеску дворов, не по великолепию придворных и беспредельной власти дворян, но по доброте правления и по состоянию народа. Собственность! священное право! душа общежития! источник законов! мать изобилия и удовольствий! Где ты уважена, где ты неприкосновенна - там только благословенна страна, там только спокоен и благополучен гражданин. Но ты бежишь от звука цепей! Ты чуждаешься невольников. Права твои не могут существовать ни в рабстве, ни в безначалии, поелику ты обитаешь только в царстве законов. Собственность! Где нет тебя, там не может быть и правосудия...
" ... Законы, - продолжает она, - могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества.
Также весьма бы нужно было, - говорит она, - предписать помещикам законом, чтоб они с большим рассмотрением располагали свои поборы" и проч.
Потом присовокупляет, что "земледелие не может процветать там, где никто не имеет ничего собственного".
Вот черты, достойные чувствительного сердца премудрой законодательницы! Вот истинное основание для
здания гражданственного! Где нет собственности, там, конечно, не может быть и сей животворной деятельности, сей души общественного тела. Где нет собственности, там все постановления существуют только на одной бумаге. Где нет собственности, там круг общественных деяний едва движется, там все имеет вид изнеможенный, печальный, мертвенный и, следовательно, несчастный. Наконец, там, где нет собственности, где никто не может безопасно наслаждаться плодами своих трудов, там самая причина соединения людей истреблена, там узел, долженствующий скреплять общество, уже разорван и будущее, истекая из настоящего положения вещей, знаменует черную тучу, страшную бурю в себе заключающую.
Итак, самый важнейший предмет, долженствующий теперь занимать законодателя, есть тот, чтобы предписать законы, могущие определить собственность земледельческого состояния, могущие защитить оную от насилий, - словом, сделать оную неприкосновенною. Когда таковые законы получат свое бытие, тогда только наступит настоящее время для внушения сему состоянию его нрав, его обязанностей. Тогда только с успехом внушать ему можно будет пользы, от трудолюбия проистекающие; тогда только надежным образом можно будет привязать земледельцев к земле как к источнику их удовольствий и благосостояния. Тогда только с уверительностию приступить можно к их образованию, открыть им путь к истинному просвещению, долженствующему пролить на них целебный и благотворный свет свой, который не будет уже противоречить, но будет соответствовать пользам, от оного ожидаемым.
"Есть страны, - говорит великая Екатерина, - где во всяком погосте есть книги, правительством изданные, о земледелии, из которых каждый крестьянин может в своих недоумениях пользоваться наставлениями".
Благополучные страны! Почто не могу я сказать того же и о моем отечестве? Нет, Россия не в том еще находится положении. Ибо там, где правительство печется о наставлении земледельцев в ремесле их, - там, конечно, пеклось оно прежде об утверждении их собственности. "Сие основано на правиле весьма простом, - говорит сия премудрая монархиня, - ибо всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, что другому принадлежит, и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отнимет".
Но как нет ничего невозможного для такого государя, который, горя желанием добра, неусыпно печется о распространении оного, для такого государя, который одними великими своими намерениями уже снискал себе бессмертие. Нет, для Александра не может быть ничего невозможного. Сердце, которое бьется только для блага отечества, коего добродетельные свойства изображает манифест от марта 5 числа 1803 года о позволении крестьянам откупаться от своих помещиков, конечно, найдет способы и к искоренению злоупотреблений власти помещиков над их крестьянами, и к утверждению и охранению собственности сих последних. На сей конец за необходимое почитаю объяснить, что такое разумею я под собственностью и под правами на сию их собственность.
Соображаясь с настоящим положением вещей, рассудок, опыт, собственные наши законы и государственные поста-ионления будут моими в сем случае руководителями...

1804
Как найти и купить книги
Возможность изучить дистанционно 9 языков

 Copyright © 2002-2005 Институт "Экономическая школа".
Rambler's Top100